Сулемские хроники

[Игорь Блинов]

Река, берущая начало у водораздела Уральских гор, несет свои кристально прозрачные и чистые воды, стекая с западного склона горного хребта. Немало очерков и статей было написано о развернутом на ней строительстве. «Сулёмские хроники» - это недопечатанные в журналах и газетах рассказы о строителях «Комплекса водоснабжения из реки Сулём»

Лещ

Каждое утро, в восемь часов, от проходной нашего предприятия мы выезжаем на автобусе к месту работы. Расстояние в сорок километров проезжаем за целый час, потому что дорога пролегает через горные перевалы с частыми подъемами и спусками. Асфальта на ней нет, зато есть выбоины и колеи.
Работаем на расчистке ложа будущего водохранилища. После леспромхоза, вырубившего только деловую древесину, осталось много порубочных остатков: сучья, коряги, завалы из некондиционных бревен. Все это мы собираем, неподъемные лесины распиливаем бензопилой и складываем в большие кучи. Впоследствии их сжигаем.
Обед готовим на костре. Вместо скамеек подтащили два толстых бревна. Вызвался быть кашеваром Серега, заявив, что знает поварское искусство, и пообещав нам кормить нас сытно.
У каждой народности, живущей на нашей планете, есть свое национальное блюдо. Но такого, какое готовил наш повар, наверняка не было ни у одной. Зачерпнув в пятнадцатилитровое ведро воды из реки, ставил его на костер, бросал туда картошку, солил. Когда вода в ведре закипала, начинал крошить в него все съедобное, что мы привозили с собой. У кого-то это были уже жареные котлеты, вареные вкрутую яйца, разные консервы, включая кильку в томате и «завтрак туриста». Все шло в ведро. «Для навара!» - пояснял Серега. У себя дома, в квартире, многие из нас такое варево, может быть, и пробовать бы не стали, но здесь, на свежем воздухе, вблизи реки, к полудню аппетит становился зверским. Съедалось все, без остатка. По-разному предлагали мы назвать эту вершину кулинарного искусства нашего повара, но самое короткое и, как все гениальное, простое, придумал он сам: «Ведро еды».
Сегодня, подъехав к месту работы и подойдя к бревнам, заменявшим нам скамейки около кострища, все начали разгружать свои сумки.
- А вот такую рыбу ты видел? – произнес заядлый рыболов – любитель с простым русским именем Святослав, которого мы звали еще проще - Славка, протягивая Сереге вяленого леща размером с печную заслонку.
- Килограмма два потянет! – держа в руках рыбину, определил повар.
- Два килограмма четыреста грамм! – Взвешивал на весах! – уточнил рыболов. В позапрошлые выходные из теплого ГРЭСовского пруда извлек!
Вынув из рюкзаков и сумок пакеты с едой и отдав их повару, все пошли на работу.
- Я сейчас! – крикнул Славка, – Вот только закидушки на щук поставлю!
Мы не возражали, потому что большую часть выловленной рыбы – если она была – он отдавал в общий котел.
Зачерпнув марлевым сачком мальков на мелководье и вытряхнув их в ведро с водой, Святослав пошел ставить свои донки-закидушки на одному ему известные уловистые места. Одну донку закинул недалеко от нашего костра, метрах в тридцати ниже по течению, остальные четыре поставил выше, за излучиной реки.
В полдень, после призывного крика повара, рабочие начали подтягиваться на обед. Соленый и вяленый Славкин лещ лежал на траве нетронутый.
- Не стал его в ведро крошить. Чешую чистить надо, кишки вытряхивать, да и попахивает он уже вроде! – сообщил Серега.
Подошедший водитель автобуса предложил:
- А давайте, пока наш рыбак проверяет дальние закидушки, вон на ту, ближнюю, насадим ему его же рыбину!
Так и сделали. Подхватив соленого леща, побежали к ближней донке. Скинув с неё нетронутого малька, насадили на крючок, зацепив за губы, Славкиного вяленого леща и закинули в воду на всю длину лески.
Только подошли к костру, как мимо быстрым шагом, почти пробежал Святослав, на ходу сообщив:
- На тех ничего не попалось! Сейчас вон эту, последнюю проверю!
Сидящие на бревнах с интересом смотрели вслед торопящемуся рыбаку, предчувствуя забавное зрелище. Было видно, как Славка взялся за леску и стал вытягивать закидушку.
- Ого! Кто-то крупный зацепился! – донесся до нас его возглас.
От сопротивления воды при вытягивании лещ, похожий на серебристую лопату, на мгновение поднялся к поверхности, но течение тут же утянуло его вниз.
- Вот это да! Впервые вижу, чтобы лещ на малька взял! – прокричал Святослав, продолжая вытягивать закидушку. Вот он подтянул леща к самому берегу и, держа леску в одной руке, другой подвел под рыбину сачок. Подхватив её, резко выкинул на берег. Хорошо было видно, как он достал леща из сачка, снял с крючка, стал внимательно его разглядывать, зачем-то понюхал и затем с силой зашвырнул обратно в реку. Наблюдая эту последнюю Славкину манипуляцию, половина зрителей от еле сдерживаемого смеха сползла с бревен на траву.
Рыбак не спеша подошел к ним. Спешить уже было некуда.
- Юмор надо мной шутите? Моего же леща прицепили и радуетесь?
После этих Славкиных слов на бревнах никого не осталось. Сказать, что сидящие и валяющиеся на траве рабочие хохотали – значит не сказать ничего.
…Заросли малины между кромкой леса и кюветом протянулись вдоль дороги на многие километры. Медведь каждый вечер приходил сюда из лесной чащи полакомиться сладкими, спелыми ягодами. Из проезжавших по дороге автомашин его, стоящего за густыми кустами, видно не было, а к знакомому шуму двигателей за последние годы зверь привык и уже давно его не боялся. Но вот чуткий слух медведя уловил непонятные, напоминающие конское ржание звуки, доносившиеся из показавшегося на вершине перевала автобуса. Зверь насторожился. Но звуки эти прекратились также неожиданно, как и начались. Медведь успокоился и снова, причмокивая, принялся обсасывать ягоды с кустов. Но когда проезжающий по дороге автобус поравнялся с ним, из его открытых окон вновь вырвался взрыв тех непонятных звуков. Зверь на миг замер, а в следующее мгновение, оставив на примятой траве большую, разбрызганную лепешку, высоко задирая свои когтистые лапы, огромными прыжками скрылся в чаще леса.

Полиэтиленовые окна

Мы, комплексная бригада строителей, - вот уже пять месяцев работаем на возведении гидротехнических сооружений. В бригаде двадцать человек, не считая водителей камазов, ЗИЛков, МАЗов, автобуса, и механизаторов, работающих на экскаваторах, бульдозерах и разной другой технике. Всю рабочую неделю живем в деревушке, расположенной всего в километре от нашей стройки, на берегу реки Сулем, и только на выходные уезжаем в город. Еще в середине марта поселились в большом бревенчатом доме бывшего детского сада. Подправили покосившиеся двери, частично перестелили полы, оконные рамы с отсутствующими стеклами затянули полиэтиленовой пленкой.
Деревня эта когда-то была густонаселенной, со своей школой, детским садом, магазином и почтой, но с ликвидацией леспромхоза опустела. Оставшимся жителям работать кроме как в находящемся рядом заповеднике негде, поэтому почти половина нашей бригады состоит из них.
Проживающий в городе машинист бульдозера Петрович привез в прошлый понедельник свою собаку овчарку по кличе «Рекс»:
«Чего ему там чахнуть, пусть тут, на приволье, на свежем воздухе порезвится».
В этот вечер, как и в предыдущие, на ночь он загнал Рекса в сарайку во дворе и закрыл на засов. А ночью разразилась гроза с сильным ветром. Проснулись от грохота, раздавшегося во дворе. Одинокую сосну, росшую за оградой, шквальным ветром вывернуло из земли с корнем, и она упала на старую, ветхую сарайку, разрушив её до основания. Под обломками досок и бревен лежал бездыханный пес. Рабочие, как могли, утешали расстроенного хозяина собаки, и только повар почему-то молчал и даже вроде бы загадочно улыбался.
- Завтра, после работы, похороню своего Рекса здесь, на берегу реки – грустно промолвил Петрович.
К утру небо прояснилось, и весь день простояла сухая и солнечная погода. Вечером, по окончании работы, когда большинство рабочих уже сидели в фургоне кузова дежурной ГАЗ-66, собираясь ехать в деревню, Петрович, очищавший лопатой катки и гусеницы бульдозера от налипшей грязи, сказал: «Не ждите меня, езжайте, я попозже приду»
А в доме всех ожидал «сюрприз», преподнесенный поваром:
- Мне стало жалко, что столько килограммов мяса будет зарыто в землю. Вот я и приготовил из собаки рагу. – оправдывался он. – Вон, в Корее – сам по телеку видел – этих собак в ресторанах и за немалые деньги подают! А мы чем хуже?
На что бригадир ответил:
- А во Франции лягушек лопают! Так нам теперь всей бригадой идти их для тебя ловить?
Хотя сам же первый попросил положить в тарелку немного, «на пробу».
Наткнув на вилку небольшой кусочек, он с гримасой отвращения поднес его ко рту. Но после того, как начал жевать, лицо его разгладилось.
- А ничего, вкусно! Если бы ты сказал, что это баранина – я бы поверил!
Но есть собачатину все же отказался.
За исключением троих не стали даже пробовать и остальные рабочие. Кто-то распечатал банки с тушенкой, и ел её с приготовленным на гарнир картофельным пюре, кто-то доедал оставшуюся от обеда уху.
Рабочие допивали чай, когда пришел Петрович. Тщательно умывшись, он сел за стол.
- Давай-ка, Витек, накладывай мне мою порцию хавки!
Бригадир поперхнулся чаем. В слове «хавка» вместо «х» ему послышалась буква «Г»
- Щас быстро похаваю и пойду хоронит Рекса, а то вон, жара какая стоит, как бы он портиться не начал!
-Кушай, кушай, Петрович, не торопись, мясцо свежее, парное, ни разу в морозильной камере не побывавшее! – нахваливал приготовленную еду повар, а, заглянув в стоящую на плите двухведерную алюминиевую кастрюлю, вполголоса озабоченно добавил: «И его много!»
Когда бульдозерист опустошил тарелку и попросил добавки, в приоткрытых дверях показалась шапка. Под шапкой был худощавый, с вечной трехдневной щетиной на щеках, лет пятидесяти пяти, ростом чуть выше полутора метров мужичок. Иван Зиновеевич, коренной житель деревни, зимой и летом ходивший в видавшей виды изношенной шапке, судя по тому, что местные жители звали его «грозой браконьеров», работал в заповеднике егерем; но нам еще весной представился в качестве лесника и уточнил, что «отчество у меня не Зиновьевич, а имянно Зиновеевич»
- «Прилично лет тому назад, когда в нашей деревне еще леспромхоз был, и проживало много населения, приобрел я енту шапку в тутошнем сельпе» – рассказывал Зиновеевич о своем головном уборе. Шапка его обладала удивительным свойством – разворачивалась на голове согласно принятым им внутрь градусам, и одновременно кренилась набок. Горизонтальное положение хозяин и головной убор принимали одновременно.
В этот вечер шапка на Зиновеевиче была повернута градусов на тридцать и слегка съехала в сторону левого уха.
Как большинство людей невысокого роста, лесник имел задиристый характер. Проорав с порога свое обычное приветствие «Здорово, робяты!» он сообщил о том, что он «мужик дёрзкий и может вдарить точно промеж обеих ух любому, кто вздумает браконьёрить»
- Зиновеевич, не ругайся! Садись лучше баранинку кушать! – предложил повар.
Вторично приглашать лесника не требовалось. Не снимая своей криво сидящей шапки, Зиновеевич устроился рядом с Петровичем, начав с аппетитом поглощать еду, и также, как бульдозерист, нахваливать повара и «вкусного барашка».
Рабочие, наблюдавшие за ними, не в силах сдерживать смех, начали потихоньку выходить из дома. Бригадир, чувствуя, что больше не выдержит, сумел лишь произнести «Я за щуками!», схватил спиннинг, выскочил на улицу, и уже оттуда, сквозь затянутые пленкой окна, донесся его хохот.
Лесник частенько любил уточнять, что у него «самые светлые мозги становятся после выпитого стакана самогона или черпака браги». Вот в эти-то, осветленные недавним возлиянием мозги и начали закрадываться пока еще неясные и нечеткие подозрения. Полную ясность и четкость в облике собаки овчарки, принадлежащей жующему рядом Петровичу, они приобрели, когда лесник, обгладывая и обсасывая очередную косточку, с изумлением уставился на неё:
- Ва, а кость-то круглая!
Сразу почувствовав себя следователем, раскрывшим тяжкое преступление, Зиновеевич, прищурив левый глаз и широко раскрыв правый, так что бровь над ним приподнялась и изогнулась под прямым углом, сверлящим взглядом уставился на повара:
- А скажи-ка мне, Вихтур, ты вашу собаку вместе с ошейником сварил, али как?
Петрович замер с разинутым ртом. Его рука с полной ложкой застыла над тарелкой. Снизу вверх смотрел он на стоящего у плиты повара.
- Ну что ты на меня глядишь? – виновато проговорил повар. – Целый твой ошейник… И поводок, и шкура с головой, и хвост тоже целые! Можешь их похоронить, если хочешь. И улыбнувшись осенившей его мысли, весело добавил:
- Считай, что тебе повезло – ты сразу двух зайцев убил: и наелся до отвала – и хоронить есть чего!
- Правильнее сказать – не двух зайцев, а двух собак – грустно промолвил Петрович, с брезгливой гримасой осторожно, кончиками пальцев, отодвигая от себя уже вторую, наполовину опустошенную тарелку.
А лесник Зиновеевич, вновь начав усиленно жевать, стал с интересом разглядывать окна.
- Ну что ты на них смотришь? Пленка, она и есть пленка! Почти ничего сквозь неё не видать. – досадливо произнес Петрович.
- Вот и я о том же! Почитай, полвесны и пол-лета к вам захаживаю – а токмо теперича обнаружил, что окна-то у вас из пинтелена. А я думал – из стекла.

Степкин вытрезвитель.

Дорога называлась Сулёмской. Вдоль нее, на железобетонных и анкерных опорах, протянулась работающая в предпусковом режиме высоковольтная ЛЭП, За несколько лет под проводами буйно разросся кустарник, и тонкие, сплошной стеной стоящие, деревца. Всю эту растительность, называемую подростом, вырубала бригада рабочих предприятия, которому принадлежала ЛЭП.
Пьяного, едва стоящего на ногах Степу, вышедший из кабины «Урала» прораб Сергей Константинович увидел сразу, как только машина отъехала, удивляясь, что не заметил такого его состояния перед выездом на работу.
- Горе у меня, Констиныч, горе! – размазывая пьяные слезы по щекам, гнусавил Степан. – Та женщина, с которой мы любили друг друга, вчера бросила меня. И остался я теперь один, совсем один… Втроем со своей тещей и её дочерью.
Прораб закрыл глаза и произнес: «Уйди отсюда, куда-нибудь!»
- Все понял, Констиныч, будь спок, сейчас вон в тех кустиках спрячусь, никто меня не увидит, вздремну пару часиков и буду как огурчик! – заверял прораба Степа, стараясь на нетвердых ногах преодолеть придорожный кювет, но споткнулся, и дальнейший путь до облюбованных кустов проделал на четвереньках.
Часов около девяти на дороге, напротив работающих, остановился легковой УАЗик. Из кабины вышел начальник отдела капитального строительства. Пожимая ему руку, прораб боковым зрением увидел выползающего из кустов Степу. Добравшись до кювета и переползя его, тот встал на ноги. Сделав два нетвердых шага, приблизился к машине, а затем, картинно изогнувшись, оперся локтем о капот УАЗика, подперев голову ладошкой и, стараясь изобразить на своем лице трезвое и умное выражение, стал внимательно слушать беседующее начальство, поочередно поворачивая голову в сторону говорившего. Через три минуты ему, видимо, наскучило это занятие. Он выпрямился и направился обратно к облюбованным кустам, но преодолеть кювет на ногах снова не смог, и дальнейший путь среди густой, высокой травы, проделал ползком.
Когда начальник ОКСа сел в машину и поехал на нулевой километр трассы, где на реке Сулём возводились основные гидротехнические сооружения, и где его присутствие в этот день было необходимо, разъяренный прораб пошел по проложенной Степиными коленками тропе, намереваясь разорвать последнего на части. Но, как говорится, лежачего не бьют. Сделавший свое «черное дело», нарушитель трудовой дисциплины, свернувшись калачиком, мирно спал на не до конца еще просохнувшей от ночной росы траве.
По другую сторону дороги, в засыпанной траншее, были проложены стальные трубы будущего водовода. Через определенное расстояние на трубопроводе находились четырехугольные, размером два на два метра, бетонные колодцы. Рубившие подрост рабочие работали как раз напротив одного из них. Глубина колодца была около двух метров. Перекрытие на нем еще не было смонтировано. В стороне, метрах в трех, из-под земли пробивался родник. Ледяная вода заполнила колодец до самого верха, и, переливаясь через край, стекала дальше по кювету дороги. Последние два дня в перерыв перед обедом рабочие купались в этом импровизированном бассейне. В бригаде слабонервных не было. Женщин тоже. Стесняться было некого, поэтому, чтобы не мочить трусы, раздевались догола, погружались в купель, и через мгновение, с воплями от захватывающей дыхание, обжигающей тело ледяной воды, выскакивали из колодца, и уже на берегу хвалились, что «водичка ништяк, классная, умылся – как заново родился!»
Почти совсем протрезвевший Степа вышел из кустов, когда рабочие после купания сидели вокруг костра и доедали приготовленный на этом же костре обед.
- Констиныч, прости меня за утрешнее! Виноват, молод, исправлюсь! – извинялся раздевающийся Степан. – сейчас искупнусь и совсем протрезвлюсь! Отработаю вторую половину смены без перекуров, за двоих.
Оставшись в одних трусах, Степа попросил: «Ребята, откувыркните-ка у меня со спины, кто-то там ползет!»
По его спине ползла красивая, раскрашенная во все цвета радуги, огромная, толщиной с мизинец, и в длину не уступающая ему гусеница. Где голова, а где хвост, можно было определить только по направлению её движения.
Прораб «откувыркнул» это чудо природы, и вместе с обступившими рабочими с интересом стал разглядывать его.
Степа скинул с себя последнюю часть одежды, и, блестя на солнце незагорелой задницей, осторожно ступая босыми ногами по щебеночному покрытию дороги, направился к колодцу. Погрузившись с головой, он через пару секунд вынырнул и, издав привычный крик от обжегшей тело ледяной воды, уже вскарабкался на бетонную кромку, как увидел вышедшую из придорожных зарослей малины, высокую, под метр восемьдесят ростом женщину предпенсионного возраста. Жилистая, худощавая, Улита Никандровна, ранее работавшая сучкорубом в когда-то существовавшем в их деревне леспромхозе, а в настоящее время домохозяйка, считающая недели до выхода на заслуженный отдых, с эмалированным десятилитровым ведром, полным малины, не спуская широко открытых восторженных глаз со Степиного мужского достоинства, с легкостью, несвойственной её возрасту, перепрыгнула через кювет.
Степа молниеносно погрузился обратно в воду. Над поверхностью маячила только его голова.
В своей, не снимаемой ни зимой, ни летом шапке-ушанке, следом за Улитой, ведя за руль велосипед, из кустов появился маленький, ростом чуть выше полутора метров, её муж, лесник заповедника, Иван Зиновеевич.
- Здорово, робяты! – громко поприветствовал он рубщиков подроста и, дав подержать велосипед жене, подошел к роднику. Опустившись на четвереньки и опершись руками в землю, лесник огромными глотками стал утолять мучившую его жажду. Быстро напившись, подошел к велосипеду.
Улита, не сводя глаз с торчащей из воды Степиной головы, наоборот, пила медленно, понемногу зачерпывая воду своей огромной ладонью.
- Чо ты на него уставилась, как на мириканскую деньгу? Поскорше глотай воду-то, поскорше! – торопил жену уже оседлавший велосипед лесник.
- Ну чо, сяла? – полуобернувшись к жене, спросил Зиновеевич.
- Да щала я, щала!, вот привязалща! – прошамкала почти беззубым ртом взгромоздившаяся боком на багажник и свесившая ноги на одну сторону Улита.
Лесник на прощание махнул рукой рабочим, и отдельно Степиной голове. Его жена тоже сделала Степе своей жилистой ручищей, а затем, состроив ему глазки, кокетливо улыбнулась, обнажив при этом два своих последних, изъеденных кариесом коричнево-черных зуба.
- Тоже мне, Мерилин Монро! – проворчал вслед удаляющейся Улите вылазивший из колодца и начинавший от холода стучать зубами Степа. Но и в этот раз, не успел он высунуться и до пояса, как увидел на дороге приближающуюся легковую машину.
Белая «Нива», за рулем которой сидел директор заповедника, а на заднем сиденье две его молодые сотрудницы, остановилась точно напротив колодца.
Степа снова погрузился в воду по шею.
Прораб, заметив знакомую машину, подошел к ней.
- Александр Сергеевич, что это за оказия нам попалась? – спросил он, показывая гусеницу директору заповедника.
- Откуда он знает? – хохотнув, вставила реплику одна из сидящих на заднем сиденье научных сотрудниц.
Директор никак не отреагировал на ее замечание. Взяв в руки гусеницу, он внимательно, со всех сторон оглядел её, а затем, намекая прорабу на то, что видел его в прошедшие выходные, в деревне, расположенной рядом с границей заповедника, в гостях у дачницы Зинки, пробующим ядреную семидневную бражку, ехидно усмехнувшись, произнес:
- Сергей, а ведь ты должен знать название этой гусеницы.
Прораб намека не понял.
- Откуда, Александр Сергеевич? Я ведь вырос в городе, на асфальте.
- А я еще раз повторяю, что тебе хорошо известна эта гусеница. Потому что называется она «Винный бражник». – блеснул знанием фауны своего заповедника директор, победно обернувшись к попытавшейся «приколоть» его своей сотруднице. Но та уже не слушала шефа: вдвоем со спутницей, поверх опущенного стекла дверцы машины, она с интересом разглядывала торчащую из воды и лязгающую зубами Степину голову.
Директор заповедника вышел из машины, наполнил в роднике две полиэтиленовых бутылки, из одной сделал несколько глотков, вторую отдал своим спутницам, и сел за руль.
Как только «Нива» стронулась с места, Степа начал снова вылазить из колодца. Онемевшими от холода руками он оперся о верх бетонной стенки, вытаскивая свое тело из воды. Он уже закинул одну ногу на кромку, как увидел, что машина остановилась, и задним ходом начала приближаться обратно к колодцу. Посиневшими губами пробормотав многоэтажное выражение, состоявшее из исконно русских слов, среди которых затерялось одно иностранное «Шумахер», Степа опять погрузился в воду по шею.
Открыв дверцу и ехидно ухмыляясь, директор, кивнув головой в сторону хохочущих на заднем сиденье спутниц, спросил все еще стоящего на дороге прораба:
- Сережа, мои научные сотрудницы интересуются, почему это твой «морж» так долго не вылазит из воды?
Когда вечером, по окончании работы, Степан подошел к подъехавшему «Уралу», взгляд его невольно остановился на злополучном колодце. Как, в мгновение ока, он очутился наверху в фургоне, сидящим на кожаном сиденье, впоследствии Степа не мог вспомнить.
А тот, наполненный родниковой водой колодец у Сулёмской дороги, с тех пор получил название «Степкин вытрезвитель».

Баллада о Сулёмском водоводе

Глава I

Тогда, в «эпоху развитого социализма», граница между Европой и Азией, также как и сегодня, проходила по водоразделу Уральских гор.
Газ-66 несколько минут назад пересек её и сейчас, натужно урча мотором, медленно поднимался на последний перевал горного хребта, расположенного в европейской части материка. В кабине за рулем – недавно демобилизовавшийся из армии водитель Андрей. Справа от него, задумчиво глядя, как щебеночное покрытие дороги скрывается под колесами автомобиля, сидит прораб Сергей Константинович. В фургоне кузова мы – комплексная бригада рабочих строителей.
Сегодня воскресенье, вечер. После проведенных выходных в городе едем на работу.
Машина поднялась на самую вершину перевала. Впереди, далеко внизу, виднелась неширокая долина, посередине которой, делая замысловатый зигзаг, текла река Сулем с
кристально прозрачной и чистой водой. На правом берегу притулилась состоявшая всего из двух коротких улиц маленькая деревушка с прямо противоположным названием «Большие Галашки», в одном из домов которой мы живем всю рабочую неделю.
Чуть левее видна стройка: плотина с уже действующим шлюзом, сооружения электроподстанции и внушительных размеров насосная, от которой, в засыпанной траншее, на протяжении сорока километров до нашего города проложены покрытые гидроизоляцией стальные трубы будущего водовода. С правой стороны дороги сверкали на солнце провода, работающей в предпусковом режиме высоковольтной ЛЭП.
Водитель переключил скорость, и ГАЗ-66 почти бесшумно покатил вниз.
Матерого зайца, выбежавшего слева, из придорожных кустов, увидели сразу, но он, вероятно, не заметил и не услышал спускавшейся машины, потому что остановился на самой середине дороги. Шофер нажал на кнопку воздушного сигнала, а воздушник нашего Газ-66 по громкости не уступал реву сирены пожарной машины. Заяц на миг замер, а в следующее мгновение в два высоченных прыжка выпрыгнул на поляну, находившуюся справа за кюветом. В боковое окно прорабу было видно, как заяц, приземлившись, вдруг начал медленно заваливаться набок. Все его четыре лапы задрались вверх, а затем резко брякнулись на землю.
- Андрюха, стой! У косого-то от страха вроде разрыв сердца случился!
Водитель затормозил, а затем начал медленно сдавать машину назад. Поравнявшись с лежащим на боку зайцем, шофер с прорабом вышли из кабины. Повыпрыгивали из фургона и рабочие. Обступив со всех сторон лежащего на боку зверька, смотрели на него, боясь притронуться: «а вдруг он только в обмороке, очухается и укусит». Прораб, как «самый смелый», поднял валявшуюся рядом небольшую корягу и осторожно закатил зайца в кем-то принесенный из машины мешок. Мешок на всякий случай завязали покрепче.
Когда подъехали к своему дому в деревне и начали выгружать завезенные на всю рабочую неделю продукты, заяц был все еще «без сознания». Уже почти не боясь, повар Витек вытащил его за уши из мешка и, обращаясь к прорабу предложил:
- А что, Констиныч, неплохое жаркое может получиться. Картошечки побольше добавлю – и на всех хватит. Вот прямо сейчас и начну обдирать шкуру!
- Да, сдирать шкуры с бедных животных – это ты мастер! – проворчал бульдозерист Петрович, заносивший в дом большую картонную коробку с буханками хлеба.
Через некоторое время Витек, разделывающий во дворе заячью тушку, подозвал к себе проходившего мимо прораба. На одной окровавленной ладони повара лежало заячье сердце, а на другой – разодранная в клочья, похожая на распустившийся цветок печень.
- Смотри, Констиныч! Сердце целое – а печень вдребезги. Видимо, и печенка от страха тоже может разорваться!
Прораб хорошо разбирался в строительном деле, но из всего разнообразия цветов, растущих на нашей планете, ему известны были только два. Глядя на разорванную печень, он решил блеснуть своими знаниями:
- Ага! Стала похожа на ромашку! И, немного помолчав, видимо, вспоминая название второго известного ему цветка, добавил:
- Или на розу.
Повар ботанику знал лучше. Кроме перечисленных прорабом, он помнил название еще одного цветка. Поэтому и осмелился возразить начальнику:
- Не, по моему, эта печень сейчас больше похожа на красно-коричневую гвоздику.

Глава II

Ужинали в зависимости от обстоятельств, в разное время. Это могло быть и шесть часов вечера, и девять. Но во сколько бы не начинался ужин – почти всегда в это время приходил местный лесник Иван Зиновеевич. Сегодня жаркое из зайчатины повар закончил готовить в начале десятого. И сразу в дверях появился лесник.
- Здорово, робяты! – произнес он обычное свое приветствие. – Чем это у вас так скусно пахнет?
- Здравствуй, Зиновеевич, садись с нами зайчатинку кушать! – предложил повар.
Лесник оглядел всех подозрительным взглядом:
- Это что ж, выходит, сбраконьёрили?
- Зиновеевич, мы же тебе говорили, что не занимаемся этим!
И «робяты» рассказали ему про сегодняшний случай с зайцем.
Продолжая недоверчиво покачивать головой с вечно, зимой и летом, надетой на ней шапкой, лесник сел за стол.
- А у меня в енти выходные тоже история приключилась! Давеча, как вы в пятницу-то вечером уехали в город, прикатил к нам на велике племянник моей старухи. Живет он в селе, километров двадцать отсюда, слесарит в гараже. Село ихнее, как и наша деревня, на берегу реки стоит. Только та река пошире будет, да и текеть она в другую сторону. Вчера с утра мы рыбалили, а вечером повел я его на кскурсию, на стройку вашу. Когда пришли – смотрю, а в насосной ворота-то железные неплотно закрыты. Зашли мы туда, а там внизу, между насосами – коза живая, с веревкой на шее гуляет! Чья, думаю? У нас в деревне ни у кого не наблюдал, все только коров дёржат. Может, дачники привезли, да она у них и убёгла?
А когда обратно пошли, смотрю – в кустах у дороги чегой-то блестит. Зайчик, как у вас, только солнечный. Зеркало круглое ентого зайца из-под накиданных веток испускает. Разгребли мы ветки, – а под ними, к зеркалу-то, мотоцикл приделан! Вовка, племяш, в технике разбирается: справный, говорит мотоцикл, и бензин в евоном баке есть. Стекло вот у фары треснутое – весь недостаток.
Притащили мы их обоих: козу и мотоцикл, ко мне домой. Старуха, конечно, ворчит:
- С коровой-то одна управляюсь, а он еще козу припер!
- Сходил я к дачникам. Не ихние оказались ни коза, ни мотоцикл.
Лесник, задумавшись, замолчал, видимо, вспоминая ворчание своей старухи, но не забывая отправлять в рот аппетитные кусочки зайчатины.
- Ну и что дальше? Где сейчас эта коза? – нетерпеливо спросил повар.
- Дык, это, коли она ничейная оказалась, то мы взяли да и съели её.
- Что, за сутки вдвоем с племянником целую козу съели?
- Не, только половину, и не вдвоем, а втроем! Старуха моя, хоть и зубов у ей почти не осталось, а самочувствует себя не хуже теперешних молодых, и козлятину наворачивала, от нас нисколь не отставая.
- А вторая половина у тебя дома осталась? – снова спросил повар.
- Не, её Вовка сегодня с собой к себе, в свое село увез!
- А мотоцикл, что с ним? – спросил Зиновеевича шофер.
- Дык, это, в том-то и дело, племяш-то на ём и уехал! А велик свой нам подарил. Зачем, говорит, мне педали крутить, когда у меня мотор заимелся. А на кой мне второй велик, когда у меня уже есть один? А ён ищо юмор в мою сторону шутит, что «На двух-то великах ты, Зиновеевич, в два раза больше браконьёров словить сможешь»
… Когда солнце зашло за верхушки дальних елей, когда повар подогрел воду и начал мыть посуду, а прораб в своей маленькой комнатке за перегородкой включил настольную лампу и склонился над письменным столом с разложенными на нем чертежами, когда некоторые рабочие укладывались спать, а бульдозерист Петрович уже негромко похрапывал на своей кровати, Зиновеевич все еще сидел за обеденным столом. Задумчиво глядя в свою опустевшую тарелку, он, икнув, произнес:
- Да, скусный заяц нонче спрыгнул вам на дорогу! Только чегой-то с него у меня икота началась.
- Не с зайчатины ты икаешь, это хозяева козы и мотоцикла «добрым» словом поминают новых владельцев их имущества – подумал ополаскивающий очередную тарелку повар.

Глава III

Утром первым встал рабочий из звена кровельщиков. Взяв с собой термос с чаем и бутерброды, в пять часов он отправился на стройплощадку загружать и разогревать битумоварку.
Часом позже поднялся повар. А в семь водитель сиреной своей машины разбудил остальных рабочих. Без пяти минут восемь Газ-66 подъехал к стройплощадке.
Ближе к полудню, когда солнце поднялось почти в зенит, работа была в полном разгаре. На крыше насосной станции кровельщики заканчивали наклеивать на горячий битум второй слой руберойда, а внутри, в машинном отделении, сверкали огни электросварки: здесь работали слесари – монтажники. Грузовые самосвальные КАМАЗы, ЗИЛки и МАЗы подвозили щебень, ссыпая почти под отвал бульдозера, за рычагами которого сидел Петрович. Он тут же перемещал его в нужном направлении и разравнивал. В узкие проходы и другие места, недоступные бульдозеру, дорожные рабочие подносили этот щебень носилками и разравнивали лопатами вручную. Прораб склонился к нивелиру, задавая высотные отметки плотникам – бетонщикам для устройства опалубки под будущий монолитный бетонный фундамент.
В это время к стройобъекту на односкоростном мопеде подъехал паренек лет семнадцати – восемнадцати. Прислонив мопед к опоре ЛЭП, он деловым шагом направился к открытым воротам насосной станции. С озабоченным видом выйдя из насосной, торопясь, побежал в сторону деревни, но метров через сорок свернул в кустарник, росший у дороги. С еще более озабоченным видом снова вышел на дорогу и повернул обратно к стройплощадке.
Прораб что-то объяснял подошедшему бригадиру, когда к ним приблизился паренек:
- Земляки, вы давно тут работаете?
- С сегодняшнего утра, и на прошлой неделе работали, только на выходные уезжали в город. – ответил бригадир. – А в чем дело?
Немного подумав, паренек, икнув, спросил:
- А вон в том здании вы козу не видели?
- Никакой козы мы не видели! – снова ответил бригадир.
Еще немного помолчав, паренек задал следующий вопрос:
- А вон в тех кустах вы мотоцикл не находили?
Слушай, парень, что ты все выспрашиваешь? И вообще, кто ты такой?
- Да я вон, из горняцкого поселка! – махнув рукой на северо-восток, сказал паренек. – Я в субботу здесь козу с мотоциклом спрятал.
Теперь уже прораб спросил:
- Ну-ка, расскажи нам поподробнее, какой это козой на мотоцикле ты интересуешься и, главное, где ты их взял?
- А сигаретку закурить дадите?
Прораб курил папиросы, сигарету дал бригадир.
Крепко затянувшись и лихо сдвинув фуражку на затылок, парень хвастливо произнес:
- Да я эту козу с мотоциклом у наших поселковых лохов слямзил!
- Украл, значит? – спросил прораб.
- Ага! – беззаботно улыбаясь во весь рот, ответил этот молодой вор.
… Есть начальники, которые любят покричать. Крича на рабочих без всякой причины, они думают, что этим криком поднимают свой авторитет, завоевывают их к себе уважение. На самом деле получается все наоборот. Выйдя из кабинета такого «громыхалы – крикуна», его подчиненные обычно говорят: «А ведь зря он накричал, не по делу!»
За что мы уважали прораба – так это за то, что он никогда не повышал голоса без веской на то причины. Но если ему приходилось сталкиваться с несправедливостью, ложью, воровством или другим каким злом, то обычно улыбающиеся глаза прораба становились холодными, как лед, и твердыми, как тот сплав, что производят на одном из заводов нашего города.
При виде этого взгляда икота у воришки сразу прекратилась, улыбка сползла с лица, нижняя челюсть отвисла, а недокуренная сигарета выпала из раскрытого рта.
А когда прораб заканчивал монолог, вор, с округлившимися от страха глазами, дрожащими руками и ногами судорожно пытался завести мопед. Мопед не заводился. Тогда он схватил его за руль и, выжав сцепление, побежал по дороге в направлении своего поселка. Так, в обнимку с ним, он бежал долго, часто оглядываясь, но не останавливаясь, пока не превратился в маленькую точку и не скрылся вдали, среди леса за поворотом дороги. Здесь, учащенно дыша, парень наконец остановился. Отдышавшись, вновь попытался завести свою технику. Мопед завелся с пол-оборота. И сейчас, катясь на нем, он на чем свет, на весь лес, во все горло, ругал себя, а еще больше – новых владельцев украденного им имущества.
А в это время племянник жены лесника, после сытного обеда, разбрызгивая грязь, гнал на мотоцикле по улице родного села на работу и удивлялся внезапно нахлынувшей на него икоте.
- Надо было козье мясо лучше прожевывать, а не глотать целыми кусками! – нашел он наконец объяснение своему недугу.

Эпилог
События, о которых рассказано выше, происходили в годы расцвета перестройки, итогом которой стало прекращение финансирования почти завершенного строительства «Комплекса водоснабжения из реки Сулем»
Немало лет прошло с тех пор. Давно отошел в мир иной «гроза браконьеров» Иван Зиновеевич. Его жена, забрав с собой кормилицу – корову, переехала жить к племяннику в большое село, расположенное на берегу широкой реки, которая, как когда-то говорил её муж, «текеть в другую сторону».
И мимо Больших Галашек, все также, журча на перекатах, струится прозрачная и чистая река, от которой был проложен так и не запущенный в работу водовод.
А жители нашего города по-прежнему используют для хозяйственных нужд и пьют самотеком льющуюся из водопроводных кранов по часам сомнительного качества воду.